Содержание материала


Елена Степанова

Выпускница Литературного института им. А. М. Горького.

Семинар Р. С. Сефа, С. А. Иванова, А. П. Торопцева

 

 


Клад

 

У бабушки было так заведено: она вставала до рассвета, молилась на иконы в красном углу, била поклоны с колен, а после затапливала печь. Тася, ленивая, сонная, выпрыгивала из–под одеяла, когда солнце уже пробивалось сквозь щель в занавесях, и косые пыльные лучи нагревали узорчато–досчатый пол. Она плелась в кухню, за нитью хлебосольного запаха; тёплые доски раболепно скрипели под босыми ступнями. К тому времени с плоской чёрной сковороды уже сходили первые блины, и надо было, умывшись, садиться вымазывать их маслом. Пара жарких блинов отправлялась в рот немедленно, остальные укладывались в масляную горку. В печке уже стояли обложенные углями чугунки: со щами, пшённой кашей, топлёным молоком и сладкой тыквой. Всё это упревало там до обеда, когда Тасина семья, собравшаяся к выходным у бабушки в деревне, садилась за стол.

Тусклые деревянные ложки выливались ворохом на скатерть, издавая сухой аппетитный шелест. Золотистые щи дымились в общей лоханке посреди стола. С краешку из–под белого вафельного полотенца глядела оранжевая тыква, как инеем облепленная кристаллами сахара. Несколькими слоями укутаны, громоздились в углу гора пирожков и свежевыпеченный хлеб. Остывая, покрывалось зыбкой плёнкой топлёное молоко. Деревянный дом наполнялся тогда такими ароматами, что желудок, как любящее сердце, сладко сжимался.

До обеда, наевшись специально для него выпеченных толстых блинов – это кто какие больше любит: Тасе, например, нравятся тоненькие и большие, маме тоненькие и средние, Борька обожает оладушки, – и выпив молоко из большой эмалированной кружки, туда, наверное, литра три молока входило, Тасин папа отправлялся колоть дрова на задний двор. Мама с Тасей носили воду из колодца для вечернего полива огорода, наполняя две огромные ржавые бочки. Борьку, Тасиного младшего брата, бабушка брала с собой на картофельную делянку собирать колорадских жуков, чтобы сжечь их потом в канаве, облитых керосином. Для Борьки это было священнодействие, ритуальный акт жертвоприношения, поэтому жуков он собирал с радостью, с особым кропотливым старанием. Первый же год появления маленького Борьки среди картофельных кустов дал такой богатый урожай картошки, что пришлось рыть компост. Компост – это большая глубокая яма для зимнего хранения овощей. По дну её выстилают соломой, потом засыпают картошку, сверху опять накидывают соломы и закапывают до весны.

Яму рыли у кромки огорода. Земля там была мягкая, чёрная, блестящая под срезом лопаты. Пласты земли папина лопата взрезала на раз, а вот оторвать землю от земли было непросто, много переплелось в ней разных стеблей и корней. Лопата уже до того истёрлась, что сверкала, как зеркало. Папа сильно устал и присел отдохнуть, чтобы съесть пирожка, а лопату зашвырнул, по-индейски, подальше. Она летела, сверкая, как копьё, и зеркальным наконечником вонзилась было в плотный чернозём, но звякнула и повалилась в траву.

«Клад?» – заволновалась Тася. Она побежала к тому месту, где упала лопата и стала выдалбливать ямку. Бабушка пришла в огород и принесла папе квасу.

– Уснул картошкин сын, – сообщила она про Борьку. – А тут старый дом стоял, помнишь, Павлик? – бабушка называла папу, как и мама, Павликом.

- Помню. У забора вот здесь вот. Чакшуган ещё тогда живой был, возил брёвна–то на тракторе, разгружали всё с ним.

Тася помнила Чакшугана, деревенского тракториста. Был он весь чёрный, как уголь, белками жутковато вращал. Пах соляркой, как водится у трактористов, и одежды у него: пиджак, широкие суконные шаровары, заправленные в кирзовые сапоги, картуз с лакированным козырьком, – лоснились, как машинное масло. Ладони у Чакшугана были огромные и пальцы с розовыми ногтями в траурной каёмке. Чакшуган мог одной своею дланью цепануть бревно, и вытянуть его с телеги. А умер от пьянки. Бабушка говорила, что он каждый день заставлял жену свою, Нинку, гнать самогон, а если она перечила, мог её прибить. Когда Чакшуган пил в доме, Нинка в дом не заходила, сидела на крыльце. Он надевал чистую белую рубаху, выходил к Нинке и говорил: "Если помру, в этой рубахе меня похоронишь", – и уходил в дом. Садился у окна с видом на поле и пил, а Нинка оставалась на крыльце, пока он не свалится совсем и не уснёт, и тоже смотрела на это же поле. Так и говорил – "если помру" – будто надеялся, что смерть – чья–то выдумка. Сильный был, Чакшуган, жилистый. И никакая лихоимка его не брала, не болел ни разу. А помер будто случайно, вроде как проснуться забыл. Однажды с утра будила его Нинка, трясла за поплечия белой рубахи, да так и раскинулась сама с ним рядом навзрыд. Потом созвала соседей на похороны, поминки справила, закрыла дом и к дочери подалась, в Казахстан.

– Ты чего там, дочка, роешь? Неси лопату. Копать надо.

- Пап, тут бутылка с водой в земле.

– Эт, наверно, дед самогонку зарыл. У него много заначек–то было. Давай откопаю.

Тасин дед, Мазей, умер намного раньше Чакшугана. Замёрз в метели, пьяный. Лица его Тася не может встретить в своей памяти, только мягкий голос и песню, под которую подпрыгивала у него на коленке:

– Си–эренки ритатуй, би-эленьки ритатуй…

У папы получалось намного быстрее. Копал он без интереса, будто точно знал, что там спрятали. Бабушку тоже не сильно разбирало любопытство, и когда на свет появилась большая пятилитровая бутыль, бабушка спокойно произнесла:

- Вот она, гляди-ка, а я искала, помню, ноги потеряла.

В бутылке плескалась жидкость. Папа вытащил из горлышка пробку из газет и принюхался:

– Ишь ты, бражка. И не взорвалась. А чё ей в земле–то? Холодно. Эт уж, сколько лет–то прошло? – спросил папа, и сам ответил. – Лет десять, – и потянулся губами к горлышку.

- Не пей, вылить надо. А ну–ка, Павлик, посмотри–ка, там ещё чё есть?

Папа поскрёб в земле:

- Ага, есть, завёрнуто в тряпки.

Ткань не сильно истлела, только истончилась. Папа развязал аккуратно тесёмки. Тасин папа вообще очень аккуратный, у него в армии самые белые подворотнички были, потому что он их каждый день стирал, а не переворачивал другой стороной, как некоторые.

- Пап, это что? Пап, что это? – У Таси сжималась пружина в животе, до того было интересно.

Бабушка вытянула шею, как гусыня, и подпёрла бока руками:

- Облигации, что ль, зарыл?

Папа нарочно долго разматывал ткань и с прищуром посматривал то на Тасю, то на тёщу. Наконец, все увидели тонкую красную книжечку.

- Ба, билет партийный! – тут бабушка заулыбалась, а потом засмеялась. – Зарыл партийный билет при Хрущёве, ой, хо–хо, и забыл.

Папа тоже прыснул:

- Вот богатство–то! Бери, бабка, владей имуществом.

- Услыхали когда по радио, что культ личности, Сталина ругали все, он пошёл ночью и закопал тут. Думали, пойдут сейчас арестовывать партийных. О–ой! – Бабушка покачала головой. – Вот ведь. Нас ведь раскулачивали два раза, за Урал ссылали, в Сибирь, в производственные работы. Мы и не знали тогда, откуда кто придёт. Собирайся, скажет, поехали. Вот мы, как жили. Наживём – раздаём, наживём – раздаём… И всё. И поехали. Ту–ту!

- Пап, а что это? Пап, это что? – Тася прыгала от нетерпения, как мячик.

- У бабки вон спроси. Она расскажет.

- Потом лучше, потом… – Бабушка махнула рукой и побрела в дом, всё также локтями в стороны, подпирая бока.

Тася попрыгала за ней. Она твёрдо решила не отставать сегодня от бабушки, если только не схлопочет подзатыльник. Тася впрыгала по ступенькам в тёмные прохладные сени, отворила тяжёлую дверь и вошла в кухню.

Бабушка сидела у стола, держа спокойные руки на коленях. "Самый удачный момент, – обрадовалась Тася. – Сейчас всё расскажет". Она тихо подошла к столу и аккуратно забралась на стул. Бабушка шевельнулась и выпрямилась:

- Пришла? Ну, слушай… Эрь, – это по-мордовски значит "так". – Тени, – а это значит "теперь". То есть, она сказала:

- Так… Теперь…

Потом она решила:

- Пойдём, сундук посмотрим.

В горнице, в левом углу, у окна стоял на двух табуретках дубовый сундук. Он всегда был заперт на замок, а ключ бабушка хранила за иконами.

Затвор лязгнул, сундук отворился. Сверху в нём лежал жакет выцветшего синего полотна, отороченный ручной вышивкой и тесьмой, у линии талии собранный в мелкую–мелкую складку.

- Это всё сами шили, носили на праздники, один остался. Пели, знаешь как?

- Как?

- Как? – передразнила бабушка. – Помни: пойду плясать, шоболы трясать, эх, шобол за пятак, по–второму – четвертак. Пойду плясать, доски гнутся, сарафан короток – ребята смеются. Во как! Частушки! – бабушка аккуратно разложила жакет на кровати, будто боялась, что он рассыплется. Переложив что–то в глубине сундука с места на место, она достала узел из простыни и развязала его.

- Тут сто платков. Когда помру, возьмите все по одному, остальные раздайте. Эрь, тени. Здесь отрезы всем дочерям, Ваньке и Мишке – деньги лежат на книжке. Ещё куплю сто ложек деревянных, сто чашек железных и сто кружек: по одной возьмите себе, остальные раздайте. Тебе говорю, и маме твоей скажу, и Дуське, и Панке, и Тоньке, и Даше.

- Бабуль, а это что? Это твоё?

- Медали. Две медали осталось, третья не знай, куда делась. Три медали у меня за материнство: бронзовая, серебряная и золотая. Мать–героиня я. – Бабушка коротко стукнула себя в грудь и расстегнула три пуговки у ворота. – Вот, – она вытащила из–под платья шёлковую скрученную нитку и на ней пять ангелов–хранителей и один крестик, – смотри: один – Дуськин, это Панкин, это Тонькин, это Даши, а это мамки твоей. Крестик – мой.

- А мой где? – поинтересовалась Тася.

- Тебя крестили. Где твой крестик?

- Висит в шифоньере.

- Носи. Вот встану перед Богом, за всех своих дочерей буду отвечать.

- А дядя Миша с дядей Ваней?

- А сыновья за себя сами ответят. Они в армии были. Солдаты. Сами ответят.

Тася ничего не поняла про солдат и, поразмыслив на сон грядущий, решила для себя, что солдата перед Богом никто не защищает, они сразу перед ним встают, сами, без посредников, и разговаривают напрямую: как, мол, и что, и чей выполняли приказ?

В тот день бабушка рассказала Тасе про то, как рожала дядю Ваню в поезде, а дедушка украл на станции мешок зерна, и это спасло их от голодной смерти. Когда вагон–теплушку обыскивали, бабушка сидела на этом мешке и кормила грудью своего Ванечку, поэтому мешка никто не замечал.

- Вернулись мы с производства через пять лет. В деревне голод был. Мы, что оставляли в доме: одеяла, подушки, полотенца, шубы, валенки – всё мои сёстры двоюродные на хлеб меняли и ели. Стали жить. Хлеб пекли с лебедой, толкушку болтали. В тот голод пять детей у меня умерли, мальчики все. Ходить не могли, ноги пухли, руки, лицо. А лежит, не ходит, так и всё. Потом только мама твоя родилась, осталась. Девочки живучие… А вот скажи мне, когда я помру?

Сумерки надвигались быстро, Тася видела, как пространство темнеет и как светится вечерним сумраком окно. И очень близко, слишком близко глядели на Тасю из красного угла иконы.

- Ты, бабушка, будешь долго–долго жить! – обещает Тася.

- Я знаю, что долго. А сколько?

И хоть Тася знает, что смерть есть, ей хочется, чтобы бабушка жила вечно, чтоб так было всегда–всегда–всегда…

- Помру, когда ты замуж выйдешь, – отрезает бабушка.

- Я никогда не выйду замуж.

- Как не выйдешь?

- Не выйду!

- Выйдешь! Замуж надо…

- Тогда ты моих детей будешь нянчить. Я без тебя не справлюсь.

- Ох–хо–хой! – смеётся бабушка, качает головой, встаёт и идёт к иконам, молиться.

 

 


Дядя Володя

 

В бабушкином доме, в самой большой комнате, на стене между зеркалом и фотографиями в рамке и под стеклом висел лоскут поблекшей вышивки. Две крупных лошадиных головы склонились к водопою, одна — белая, другая — каряя. Бабушка рассказывала:

— Это Володя вышивал. Дуськин муж. Карий и Пегий лошади у нас были, давно-о. Володя хороший был. Помер рано. Да-а. Сорок лет. Любил Дуську. Вот, не вышла она замуж потом. Так всё.

Дуська — это старшая бабушкина дочь, Тасина тётка — тётя Дуся. У бабушки двенадцать детей было, пятеро умерли от голода, семеро осталось. Тетя Дуся самая старшая из всех. Тася просила тётю Дусю:

— Расскажи про дядю Володю.

Тётя Дуся, длинная, с сухими губами, слышит, а на Тасю не смотрит. Клёцки режет.

— Что рассказать-то?

— Ну, вот про то, что вышивал...

— Да-а, вышива-ал, — голос, как у старой надтреснутой скрипки.

Чик. Клёцка. Чик. Клёцка. Тасе видно снизу, и мука в ноздри забивается при вдохе, а при выдохе разлетается по клеёнке позёмкой.

—Ступай, играй во двор, пирожок там возьми: на столе, под полотенцем, — тётя Дуся не мастерица рассказывать. Откроет рот, мигнёт глазами, как совушка, закроет рот и ладошкой вытрет. Вот и весь разговор.

Тася неслась во двор, в пятерне — пирожок, впечатывала пятки в гладкую восковую грязь, запрыгивала с разбегу на качели, подвязанные к старой ветле. Вверх-вниз, вверх-вниз качели. Солнце слепило Тасю сквозь листву. И казалось ей, что эти качели смастерил для неё дядя Володя, эту ветлу посадил дядя Володя, что, может быть, сейчас он за домом, на пасеке, окуривает пчёл... И жалела тогда Тася только об одном, что не может сказать дяде Володе: «Спасибо!»

 

 


Братики-сестрички

 

Майским утром Тася впервые повела свою младшую сестру Анечку в детский сад. Сама Тася уже давно не вспоминала детсадовскую жизнь. Отчётливо она помнила только котлеты. Их в Тасиной порции всегда оказывалось две, потому что Тасина мама работала в садике поваром и всегда оставляла ей или свою котлету, или какую-нибудь лишнюю.

Когда Тася пошла в школу, мама устроилась на мясокомбинат, вязальщицей в колбасный цех, чтобы в доме было много колбасы.

У всех членов семьи в то утро нашлись ранние, неотложные дела. Мама договорилась перед работой встретиться с подругой, которая вернулась из поездки по Узбекистану. Она привезла ковры, а маме позарез нужен был ковёр в большую комнату.

Папа растворился раньше всех остальных, тихо и неуловимо, как парус в океане, в поисках безбрежного счастья и новых запчастей для «Москвича-412». Кот прикинулся больным. А младшему брату Борьке такое ответственное дело Тася сама бы не доверила. Борьку три раза посылали в магазин за хлебом, и он три раза возвращался обратно, уверяя, что не может найти туда дорогу.

Тася помнила первый день Борьки в детском саду. Оттуда дорогу домой он нашёл почему-то очень быстро. Это хорошо ещё, что детсад находился близко, буквально возле дома. Борька сбежал из сада непосредственно перед тихим часом. Через микроскопическую дырку в заборе могли пролезть только члены младшей группы, но никто не полез, ни один малыш за всю историю существования детсада №14 Дорожного ремонтно-строительного управления, кроме Тасиного вольнолюбивого братика.

Все жутко переволновались. Воспитательница позвонила на мясокомбинат, с мясокомбината позвонили в Тасину школу… а Тася в это время неторопливо брела из школы домой, разгадывая фигуры облаков в небе.

В подъезде было тихо. Все жильцы ещё на рабочих местах. Только возле двери квартиры №10, в углу, на корточках, сидел съёжившийся заплаканный малыш. В квартире непрерывно дребезжал телефон.

— Господи, ты откуда? — Тася так испугалась… так испугалась, что горло окаменело.

Братик повис на Тасиной ноге и таким образом был внесён в квартиру.

— Господи, Боже мой, тебя там пытали? — Тася подняла телефонную трубку. — Алло! — брат висел на ноге. — Здравствуйте! Он дома. Да, дома. Он? Плакал. Висит на ноге. Я говорю, висит на моей ноге. Не отпускает ногу. Нет, не плачет. А что случилось? Убежал? А что случилось? Ой, ради Бога, извините! Сегодня не надо? Хорошо. Завтра с утра приведём. Вы тогда внимательнее за ним смотрите. Если что, звоните. До свидания. Конечно, переволновались. Да. До свидания.

За свою сестру Анечку Тася переживала теперь не только потому, что похожая история могла повториться, как проявление наследственности, а ещё и потому, что садик №14 снесли, а «мясокомбинатовский» находился в двух кварталах от знакомых Анечке мест.

— Все дети, абсолютно все, — успокаивала себя Тася, — в первый день ревут. Поплачет и перестанет.

Но воображение рисовало в голове нечеловеческие картины, пока Анечка, вложив ладошку в Тасину руку, молча шагала рядом.

Вот маленькая девочка в обшитой кружавчиками белой косынке, одна, без носового платка, чапает ножками по грязным лужам. Она в слезах, ищет свой дом, зовёт маму и няню, а мимо, не останавливаясь, проносятся тёмные машины с большими чёрными колёсами… Пфух! — ухнула нога под ухабину. Тун-дум! — ёкнуло сердце. Фуух! — выдохнула Тася. Будь Тасина воля, она никогда, никого, ни за что не повела бы в детский сад. Хотя там не так уж и плохо. Светло, много игрушек и разноцветных кубиков, есть там, кажется, и деревянная лошадь на колёсах. В садик обычно идут работать люди, которые любят, очень любят маленьких детей.

— Анечка, — обратилась Тася к трёхлетней сестре, — ты идёшь сегодня впервые в детский сад, а через несколько лет ты пойдёшь «первый раз в первый класс», там тебя встретит первая учительница. А сейчас ты познакомишься со своей первой воспитательницей. Там много других мальчиков и девочек. Ты будешь с ними играть, потом вы покушаете…

— А ты уйдёф? — Анечка была готова заплакать.

— Я приду очень скоро, раньше всех остальных родителей.

Тася поднималась с сестрой по ступенькам лестницы, которая вела на второй этаж в младшую группу. В дверях их встретила полная воздушная нянечка в белом халате:

— Здравствуйте!

Нижняя губа у Анечки сложилась в лодочку. Но тут нянечка вспорхнула под потолок, раскрыла объятья и запела оперным голосом:

— У нас тут девочки и мальчики не плачут, а только солнечными зайчиками скачут, они по радуге взбираются на небо, по облакам им разрешается побегать. А это кто с тобой пришёл, мне объясните?

— Няня.

— Я вас прошу, оставьте нас и уходите. Как вашу девочку зовут, у нас её все няни ждут…

— Аня, Анечка.

Нянечка плавно приземлилась и продолжила петь очень задушевно:

— Здравствуйте, милая Анечка! Я — ваша новая нянечка. Хочешь вкусную ватрушку или новую игрушку?

На одно мгновение тётя в белом халате заинтересовала Анечку, и Тася поспешила улизнуть. Она уже опаздывала в школу.

Весь день у Таси перед глазами стояло грустное лицо Анечки, её мокрые ресницы и дрожащий подбородок. Цифры, формулы, слова слились в бесконечный мутный поток. А по пению Тася получила двойку, потому что не смогла ничего спеть. Наконец, она отпросилась с последнего урока и помчалась в детсад.

Со скоростью пропеллера перебирая ногами, Тася вбежала на второй этаж. Возле двери она перевела дух. Из-за неё доносился детский гвалт. Тася легонько приоткрыла дверь на самую щёлочку и стала подглядывать.

В левом углу комнаты сидели на корточках девочки и возились с куклами. Анечки среди них не было.

Тася распахнула дверь целиком. Дверь заскрипела, дети увидели Тасю и замерли.

Анечка находилась в центре комнаты. Она сидела верхом на деревянной лошади с колёсиками, а вокруг неё с разных сторон упиралась в эту лошадь руками, лбами и ногами вся мальчуковая бригада.

— Ну и фто вы фтали? Дафай, катите меня, — к появлению Таси Анечка отнеслась более чем равнодушно. Если бы кто-нибудь это видел! Но никого из взрослых в группе не было.

— А где воспитательница? — разочарованно спросила Тася. И тут все малыши закричали вразнобой:

— Она пошла… Она пошла звонить… Она пошла звонить Бабе-Яге. — Как завершающий аккорд повисло молчание. Малышня ждала эффекта от произведённого коллективного ответа.

— А нянечка?

— Тифэ, она фпит, а мы не фпим, — громко зашептала Анечка.

— Аня, тебе пора домой, — тоже зашептала Тася.

— Подофди меня фа двевью. Мы доигваем, и я пойду.

Все это слышали? Нет, вы подумайте, мы терзаемся, у нас двойка по пению, а она — «подофди», да ещё и за дверью… Тася растерялась и забормотала:

— Конечно-конечно. Вы заканчивайте. Я тут посижу пока, на скамеечке, — и закрыла за собой дверь. С обратной стороны.

«Вот где характер раскрылся, — думала Тася, сидя на низкой детской лавочке среди раскрашенных шкафчиков, — в маму пошла. А братик, получается, в папу». Здесь Тася была права: однажды в детстве папа убегал из дома. На фронт. Хотел стать сыном полка. Только пока не успел рассказать об этом Тасе. Но скоро обязательно расскажет.

 

 


Герой не нашего времени

 

Однажды Тася очень захотела выиграть путёвку в Санкт-Петербург. А все искренние желания когда-нибудь сбываются.

В одном ночном клубе, недалеко от Тасиного дома, как раз проводились розыгрыши путёвок. В ходе рекламной кампании некоего туристического агентства. Что только не делала Тася, чтобы путёвка досталась ей. Она отгадала больше всех песен по первой строчке куплета, она составила больше всего слов из одного длинного слова, она танцевала румбу и даже изображала дельфина без слов, карандаша и бумаги. Надо было так изобразить, чтобы другие догадались, что это именно дельфин, а не носорог или черепаха. Тася прыгала, бегала, скакала, выгибалась дугой — и выиграла-таки путёвку, обставив в финале четырёх претендентов.

В Петербург она ехала одна в двухместном купе вагона «СВ» фирменного поезда «Красная стрела». Доехала прекрасно. С книжкой в дороге не скучно.

На Варшавском вокзале Тася оказалась случайно. Есть в Петербурге такой вокзал. Он уже давно не функционирует. Здание вокзала закрыто на ремонт, который нельзя закончить, а можно только остановить. Местами сохранились ещё пожарная краска и выпуклость кладки, но в целом вокзал уже похож на вороний заvмок. Надо отметить, какой случай привёл сюда Тасю.

Тася наша немного рассеянна и забывчива. Совсем чуть-чуть. Но это «чуть-чуть» доводит иногда Тасю до полного выпадения из реального потока времени. То у Таси дверь захлопнется в квартиру, «где деньги лежат» и мобильный телефон, который вдобавок ко всему ещё и звонит беспрерывно, дуэтом с домашним телефоном, а Тася стоит рядом с дверью, слушает и ждёт, когда что-нибудь ещё случится. А как чужая кошка стоимостью в тысячу долларов от Таси в форточку выпрыгнула?! Это же уму непостижимо! Пришлось вместе с дворником лазить по подвалам, её искать. А вы бы не пошли куда угодно, лишь бы найти эту породистую кошку, боли блошиных укусов и диких страданий дворовых котов не знавшую?..

Итак, Тася забыла в купе свою шерстяную кофту, без которой в промозглом декабрьском Петербурге ей стало зябко. «Красную стрелу», как выяснилось, уже отогнали на запасные пути Варшавского вокзала. Туда Тасе и была дорога.

Этого рассказа не было бы совсем, не будь в мире такой прекрасной темы «Герой не нашего времени». Обойдя здание вокзала, Тася и увидела его — Героя Не Нашего Времени. На запасных путях, за чёрной литой решёткой, стоял, накрытый шапкой сугроба, величественный Паровоз с Красной Звездой на груди. Как Тасе показалось, из трубы вырывался пар.

В маленькой желтой будке, похожей на театральный киоск, под табличкой «Часы работы музея железнодорожного транспорта» пожилая кассирша продавала билеты. Тася хотела купить билетик, но касса закрылась, щёлкнула фанеркой перед протянутой Тасиной рукой. Для Паровоза и кассира наступило время обеда.

Сквозь прутья решётки Тася смотрела на проклёпанные бока, на большие литые колёса… «Наш паровоз, вперёд лети, в коммуне остановка…» Бурное героическое прошлое отчётливо проступало на стальном паровозьем челе. И всё равно ему, Паровозу, что он уже никуда не летит на всех парах, что остановка у него не в коммуне… «Мы — мирные люди, но наш бронепоезд стоит на запасном пути…» Здесь Паровозу почёт. Его покрасили и помыли. Целый музей для него организовали. Сохраняют его как историческое прошлое. Экскурсии к нему водят. Экскурсовода приставили. А прошлое у Паровоза было бурное. И не только Ленина он возил, а много всяких других людей, и плохих, и хороших, и богатых, и бедных. Каждому хорошо, кто свою работу хорошо делает. А вот ведь сбылись слова из песни: стоит бронепоезд на запасном пути. Ну что ж, молодым — дорога, старикам — почёт! Да не очень он и старый. Каждому мальчишке, что приходит в музей, хочется вцепиться в поручень, повиснуть на подножке, влезть в кабину машиниста, дёрнуть за рычаги и запустить все механизмы, шестерёнки, втулки, поршни. И поехать, свистя паровозным гудком. Куда? Россия большая…

 

 


Дед

 

У Тасиного папы синие прозрачные глаза. Когда Тася смотрит в них, то верит всему, что он говорит, даже если он немножко привирает. В такие моменты Тасина мама строго спрашивает его:

— Зачем ты врёшь, Павлик?

Маме папины глаза всегда казались серыми. Она часто спорила о них с соседкой, которая считала, что у папы глаза «с зеленцой».

— Нет, Валь, у Павла серые глаза.

— Маш, серые, но немножко с зеленцой.

— Это называется не «врать», а немножко приукрасить, — отвечал папа. Он не обижался на маму, и незаметно шептал Тасе. — Потом дорасскажу.

Как бы ни было Тасе любопытно, что дальше, она не тревожила папу в ненужный час, а терпеливо ждала, когда окрылит его вдохновение, и он продолжит.

Бывало, продолжений приходилось ждать долгие дни, а эта история хранилась в папиной памяти не один десяток лет.

В старом фотоальбоме обнаружились жёлтые листки, исписанные стальным пером. Когда чернила сходили на нет, строчка становилась почти прозрачной. Следующее слово начиналось с толстой, жирной буквы, постепенно оно приобретало ровную окраску, дальнейшие слова плавно теряли яркость, покорно блёкли, и к концу фразы перо до дыр выцарапывало бумагу. «Коллектив завода просит отдать на поруки…» «…за годы работы Честнов Д.Ф. зарекомендовал себя добросовестным работником… фронтовик… не пьёт…в семье отношения хорошие… жалоб от соседей не поступало…»

Фотографий от Тасиного деда не осталось, но фамилия Честнов осталась. У Таси папа и мама Честновы, Честнова и Тася, и брат Честнов, и сестра Честнова. А Д.Ф.— инициалы — значат Дмитрий Филиппович. Так Тасиного деда звали. А соседи во дворе окликали его запросто: «Филиппыч».

Дед никогда не носил бороды. Брил под носом, и щёки, и подбородок каждое утро. Разрешал сыну, Тасиному папе, выносить во двор патефон. И сам слушал его с удовольствием, наклонив ухо почему-то к центру пластинки. «Рио-Рита» была его любимая мелодия. Он закрывал свои светлые глаза и так стоял, наклонившись, уперев локти в деревянный стол.

По какой причине коллективу завода понадобилось брать на поруки Тасиного и без того добросовестного, непьющего фронтового деда, который и «зарекомендовал себя», и «жалоб не поступало», и «в семье отношения…»?

Папа долго складывал и раскладывал очки, теребил пальцами дужки, потом сел сутуло, перекинул ногу на ногу, свесил кисть с очками с колена, посмотрел в окно, постарел и сказал:

— Дык-вить, сразу не расскажешь…

Тасиного деда посадили в тюрьму. Был он тогда человек незаметный: то ли сторож, то ли охранник, то ли контролёр на комбикормовом заводе. А может, и всё вместе взятое.

Дед впускал и выпускал через заводские ворота машины, гружённые крупой и комбикормом. Заколачивал дыры в заборе. Как полагается, проверял накладные, взвешивал мешки. Если что не соответствовало, отправлял на поправку к начальнику цеха.

Однажды подошли к нему трое и предложили платить наличными за каждое кило недовеса. Мол, ты нас покрываешь и к начальнику цеха не отправляешь с недовесом, и мы тебя, если что, тоже покроем.

Дед не согласился. Послал их куда подальше. Тогда они сказали: если не будешь с нами и сдашь нас, то на суде покажем, что ты был нашим подельщиком и помогал нам воровать. Дед не испугался и, при первом случае оформил их «с поличным», и вызвал милицию.

На допросах воры оговорили Тасиного деда. Донесли, что он был с ними заодно, а в милицию сдал их потому, что обижался, будто мало ему платят. Долго в милиции и сейчас не разбираются. В общем, загремел Тасин дед с конфискацией имущества.

— Конфисковывать пришли, а конфисковывать-то и нечего, — папа раза три пожал плечами, два раза развёл руками. — Нечего брать в доме. Табуретки только. Спали на полу. Да все тогда бедно жили после войны-то.

Дед отсидел в тюрьме два года.

— На зоне не любят охранников, приравнивают их к ментам. А сидел он в общей камере. — Отец стукнул себя ладонью по дрожащему нервно колену и резко встал. Закурил при Тасе. Наверное, ему легче так было рассказывать. — Били его много, деда. Пришёл весь больной. Тут хорошо, как раз указ Сталина вышел, чтоб брали на поруки. Тюрьмы переполнены уж были. Только долго он не прожил, всё равно, после тюрьмы. Работать не мог больше. Голова сильно болела. Менингит, что ли? То ли где застудился? В общем, опухоль у него в мозгу обнаружили. Лекарства какие были — не помогали. Кричал сильно. Особенно по утрам. Жаловался всё, что перед соседями неудобно: спать, мол, им не даю, иждивенец я у вас. По ночам зубами скрежетал, чтоб не кричать. Сосед ещё наш, дядя Миша Пилипчук, шутил, не со зла, конечно: «Нам теперь будильник по утрам не нужен, у нас Филиппыч есть». А чё ж, он к утру заснёт, забудется во сне и начинает кричать. Подходит раз ко мне и говорит: «Вот, сынок, хоть не спи вовсе, а я бы как щас заснул». — Папа вытер мокрое у глаза. — Но по хозяйству бабке чё-ничё помогал, возился…

Дед кормил кур. Толок им варёную картошку в деревянной миске и относил в курятник. Когда садился на крыльцо с этой миской, к нему слетались серые голуби и точили клювы о серый песок, перемешанный с угольной пылью.

Со двора дед никуда не выходил. Не потому, что из обуви остались одни калоши, которые он надевал на шерстяной носок, когда холодно, и на босу ногу, когда тепло, а потому что не хотел с кем-нибудь случайно встретиться из старых знакомых.

Продолжалось так до тех пор, пока рано утром бабушка не нашла деда в курятнике. Ноги его не касались земли, а над головой, в прорехе кровли, высоко-высоко в синем небе покоилось лёгкое белое облачко…