Содержание материала

Дед

 

У Тасиного папы синие прозрачные глаза. Когда Тася смотрит в них, то верит всему, что он говорит, даже если он немножко привирает. В такие моменты Тасина мама строго спрашивает его:

— Зачем ты врёшь, Павлик?

Маме папины глаза всегда казались серыми. Она часто спорила о них с соседкой, которая считала, что у папы глаза «с зеленцой».

— Нет, Валь, у Павла серые глаза.

— Маш, серые, но немножко с зеленцой.

— Это называется не «врать», а немножко приукрасить, — отвечал папа. Он не обижался на маму, и незаметно шептал Тасе. — Потом дорасскажу.

Как бы ни было Тасе любопытно, что дальше, она не тревожила папу в ненужный час, а терпеливо ждала, когда окрылит его вдохновение, и он продолжит.

Бывало, продолжений приходилось ждать долгие дни, а эта история хранилась в папиной памяти не один десяток лет.

В старом фотоальбоме обнаружились жёлтые листки, исписанные стальным пером. Когда чернила сходили на нет, строчка становилась почти прозрачной. Следующее слово начиналось с толстой, жирной буквы, постепенно оно приобретало ровную окраску, дальнейшие слова плавно теряли яркость, покорно блёкли, и к концу фразы перо до дыр выцарапывало бумагу. «Коллектив завода просит отдать на поруки…» «…за годы работы Честнов Д.Ф. зарекомендовал себя добросовестным работником… фронтовик… не пьёт…в семье отношения хорошие… жалоб от соседей не поступало…»

Фотографий от Тасиного деда не осталось, но фамилия Честнов осталась. У Таси папа и мама Честновы, Честнова и Тася, и брат Честнов, и сестра Честнова. А Д.Ф.— инициалы — значат Дмитрий Филиппович. Так Тасиного деда звали. А соседи во дворе окликали его запросто: «Филиппыч».

Дед никогда не носил бороды. Брил под носом, и щёки, и подбородок каждое утро. Разрешал сыну, Тасиному папе, выносить во двор патефон. И сам слушал его с удовольствием, наклонив ухо почему-то к центру пластинки. «Рио-Рита» была его любимая мелодия. Он закрывал свои светлые глаза и так стоял, наклонившись, уперев локти в деревянный стол.

По какой причине коллективу завода понадобилось брать на поруки Тасиного и без того добросовестного, непьющего фронтового деда, который и «зарекомендовал себя», и «жалоб не поступало», и «в семье отношения…»?

Папа долго складывал и раскладывал очки, теребил пальцами дужки, потом сел сутуло, перекинул ногу на ногу, свесил кисть с очками с колена, посмотрел в окно, постарел и сказал:

— Дык-вить, сразу не расскажешь…

Тасиного деда посадили в тюрьму. Был он тогда человек незаметный: то ли сторож, то ли охранник, то ли контролёр на комбикормовом заводе. А может, и всё вместе взятое.

Дед впускал и выпускал через заводские ворота машины, гружённые крупой и комбикормом. Заколачивал дыры в заборе. Как полагается, проверял накладные, взвешивал мешки. Если что не соответствовало, отправлял на поправку к начальнику цеха.

Однажды подошли к нему трое и предложили платить наличными за каждое кило недовеса. Мол, ты нас покрываешь и к начальнику цеха не отправляешь с недовесом, и мы тебя, если что, тоже покроем.

Дед не согласился. Послал их куда подальше. Тогда они сказали: если не будешь с нами и сдашь нас, то на суде покажем, что ты был нашим подельщиком и помогал нам воровать. Дед не испугался и, при первом случае оформил их «с поличным», и вызвал милицию.

На допросах воры оговорили Тасиного деда. Донесли, что он был с ними заодно, а в милицию сдал их потому, что обижался, будто мало ему платят. Долго в милиции и сейчас не разбираются. В общем, загремел Тасин дед с конфискацией имущества.

— Конфисковывать пришли, а конфисковывать-то и нечего, — папа раза три пожал плечами, два раза развёл руками. — Нечего брать в доме. Табуретки только. Спали на полу. Да все тогда бедно жили после войны-то.

Дед отсидел в тюрьме два года.

— На зоне не любят охранников, приравнивают их к ментам. А сидел он в общей камере. — Отец стукнул себя ладонью по дрожащему нервно колену и резко встал. Закурил при Тасе. Наверное, ему легче так было рассказывать. — Били его много, деда. Пришёл весь больной. Тут хорошо, как раз указ Сталина вышел, чтоб брали на поруки. Тюрьмы переполнены уж были. Только долго он не прожил, всё равно, после тюрьмы. Работать не мог больше. Голова сильно болела. Менингит, что ли? То ли где застудился? В общем, опухоль у него в мозгу обнаружили. Лекарства какие были — не помогали. Кричал сильно. Особенно по утрам. Жаловался всё, что перед соседями неудобно: спать, мол, им не даю, иждивенец я у вас. По ночам зубами скрежетал, чтоб не кричать. Сосед ещё наш, дядя Миша Пилипчук, шутил, не со зла, конечно: «Нам теперь будильник по утрам не нужен, у нас Филиппыч есть». А чё ж, он к утру заснёт, забудется во сне и начинает кричать. Подходит раз ко мне и говорит: «Вот, сынок, хоть не спи вовсе, а я бы как щас заснул». — Папа вытер мокрое у глаза. — Но по хозяйству бабке чё-ничё помогал, возился…

Дед кормил кур. Толок им варёную картошку в деревянной миске и относил в курятник. Когда садился на крыльцо с этой миской, к нему слетались серые голуби и точили клювы о серый песок, перемешанный с угольной пылью.

Со двора дед никуда не выходил. Не потому, что из обуви остались одни калоши, которые он надевал на шерстяной носок, когда холодно, и на босу ногу, когда тепло, а потому что не хотел с кем-нибудь случайно встретиться из старых знакомых.

Продолжалось так до тех пор, пока рано утром бабушка не нашла деда в курятнике. Ноги его не касались земли, а над головой, в прорехе кровли, высоко-высоко в синем небе покоилось лёгкое белое облачко…