Содержание материала


ГОД ГУМА

 

Декабрь

 

Двадцать девятого декабря в теплый зимний день на автобусной остановке услышал Славка резкий окрик.

— Торбов! Поди-ка сюда!

Он оглянулся и увидел участкового милиционера — Владимира Николаевича Черняева. Это был жирный человек с короткими руками и оплывшими пальцами, в которых трепетала тонкая кожаная папочка с делом какого-нибудь жилпоселовского пацана.

Славка подошел к нему на расстояние доверительного шепота, потому что знал, о чем пойдет речь, но участковый громко рявкнул.

— Из Видного бумага пришла. Женщина там какая-то мертвая лежит. Тоже пьяная была. Ты позвони своей тетке и поезжай с ней на опознание. Лучше всего завтра.

— Ладно, — тихо сказал Славка.

— Успеешь сговориться с теткой? — крикнул Черняев, будто они разговаривали в метро под грохот электричек.

— Позвоню, — ответил Славка, рассматривая спины людей на остановке.

Ему хотелось, чтобы люди повернулись и сказали что-нибудь, но они молчали, как-то неестественно понурив головы. На повороте показался автобус, пассажиры быстро сбились в нервную толпу. Но тревога оказалась ложной — автобус повернул в другую сторону, и они вновь рассредоточились вокруг металлической стойки с желтой табличкой: «Автобус № 1. Жил-поселок».

— Так, понятно?! Значит, успеешь? — проверил свои голосовые связки милиционер, а Славка промямлил «позвоню», и медленно пошел к «московским» телефонным автоматам.

Тетя Настя, сестра матери, была дома. Ей, оказывается, все уже сообщили: они быстро договорились о времени и месте встречи.

В девять часов утра он встретил на станции Расторгуево двух тетушек. Они были совсем разные. Высокая, шестидесятипятилетняя тетя Настя держалась гордо, уверенно. Тетя Зина (она приехала из Таганрога в Москву за лекарствами) была пониже ростом, поплотнее и на десять лет моложе. Она ласкала племянника заплаканными глазами и хоронила их от сестры. Помятое горем лицо ее побледнело, припухло, а мелкая, тяжелая походка и опущенные плечи сильно старили, в общем-то, еще крепкую женщину.

До отделения милиции они ехали на автобусе. Тетя Зина то и дело вытирала платком глаза и расспрашивала Славку об учебе, о комнате, в которой он жил с мамой, и которую теперь нужно было срочно перевести на его лицевой счет, о питании. Он отвечал однообразно: «Да, нормально. Сделаю».

Тетя Настя строго молчала, не мешая им.

В город Видное Славка часто ездил с мамой за продуктами, здесь он тайком покупал подарки на Восьмое марта, пистолеты в «Игрушках», авторучки и тетради в «Канцтоварах».

...Автобус остановился на площади: слева — ««Продукты», справа — «Универмаг», прямо перед глазами — ресторан, а через площадь-военкомат и горсовет. Площадь эту мама почему-то называла «Постоянной», но почему?

«Почему-почему? — вздохнул Славка. — Кто теперь скажет, почему?»

Где находится отделение милиции, он не знал — до сих пор оно ему не нужно было. Тетя Настя обратилась к прохожему, и пошла с сестрой под руку по тихой улочке.

Славка шел чуть позади, слышал как она поучает совсем поникшую тетю Зину: «Ты его не расстраивай своими слезами, не до этого ему. Да и себя не мучай со своим сердцем!» — и думал о том, что сейчас им предстояло. Маму он давно не надеялся увидеть в живых, так как был уверен, что за 84 дня она прислала бы весточку о себе. Было стыдно и страшно так думать, но по-другому он думать не мог и не хотел. Уже почти три месяца он доказывал всем свою правду. Люди (мамины подруги, соседки, женщины, с которыми она работала на заводе, а раньше — на стройке) при каждой встрече считали нужным успокоить его, приводили «самые железные» (так им почему-то казалось!) примеры, уверяя, что мать скоро объявится.

«Нет! — думал Славка, разглядывая спины тетушек. — Не должна она объявиться! Самое большее я не знал, где она находится, дней пять-шесть, а потом приходило письмо из больницы, или мне говорили о ней врачи. Не могла она не написать мне. Нет ее в живых!»

Так он думал сейчас, так думал всегда, и выходило, что он... за смерть своей мамы! Он злился на себя за эти мысли, а они не оставляли его ни днем ни ночью. Часто во сне он слышал мамины пьяные шаги по асфальту, просыпался, вслушивался в черную тишину за окном — шагов не было, и он с тревогой засыпал. Утром шел в институт, а ночью опять слышал во сне мамины шаги и просыпался...

Мрачный красный домик отделения милиции, окруженный недоверчиво застывшими липами, смотрел на них равнодушными холодными окнами, и также равнодушно-недоверчиво скрипел под ногами снег. В коридоре на них пахнуло елкой, они подошли к окошку дежурной части.

— Вам в кабинет номер пять, — лениво прогундосил плотный сонный сержант.

В кабинете номер пять рано поседевший внимательный майор предложил им сесть, и, давая возможность прийти в себя, подготовиться к нелегкой процедуре, стал не спеша копаться в бумагах.

— Сейчас я покажу фотокарточки. Только будьте внимательны, похожих лиц много.

— Как фотокарточки? — строго спросила тетя Настя.

— Нам сказали, что мы должны опознать труп, — заволновалась тетя Зина.

А Славка молчал и напряженно думал: «Она это или не она? Я сам-то как хочу? Чтобы она это была или нет? И что лучше?». С трудом удалось ему прислушаться к тому, что говорилось в кабинете.

— Мы храним трупы два месяца, — пояснял майор. — Я понимаю ваше горе, но у нас такой порядок: неопознанные трупы хранятся два месяца, затем их сжигают, а урны с прахом мы отсылаем в МОНИКИ, понимаете?

Взволнованные тетушки не понимали, а Славка никак не мог сосредоточиться и сообразить, чего они не понимают.

— А фотокарточки скоро? — негромко обронил он.

Женщины притихли, по окну в решетках полоснул ветер. Майор, медленно, как бы раздумывая, открыл сейф, извлек оттуда папку и сказал не к месту.

— Вот такие-то дела.

Тетушки и Славка напружинились в ожидании.

— Я вас очень прошу: помните об ответственности, — заявил милиционер. — Ваше показание будет решающим в опознании личности умершей.

Он дал женщинам фотокарточки и с тревогой посмотрел на Славку

— Нет, не она! — тут же отрезала тетя Настя.

— Не похожа что-то! — неуверенно сказала тетя Зина, едва сдерживая слезы. — Но вообще-то это фотография.

— Да нет, не она, — мрачно повторила тетя Настя, и обе они протянули фотокарточки племяннику.

— Она! — сказал Славка. — Она это!

Женщины взяли у него фотокарточки и стали мучительно «узнавать» сестру.

— Я же говорила — фотография, — вздохнула тетя Зина. — А тут еще шов какой-то. Ее зарезали?

— Нет, это вскрытие, — ответил майор.

— Она. Ольга это. Ох-ох.

— Я вас очень прошу, будьте внимательны...

 

Через полчаса они вышли на улицу, сели в автобус.

— Слава, на! Держи-держи! Только — тс-с — шепнула тетя Зина и сунула ему в карман пальто какую-то бумажку, пока тетя Настя по обыкновению ругалась с кондуктором. — Тс-с! Бери-бери. Новый год же скоро.

— Спасибо! — Славка сунул руки в карманы.

Тетя Зина — кудесник! — так вовремя нашла племяннику отвлекающее средство, что он, не заметив, как улетучилось безысходное настроение, принялся с безалаберным азартом разгадывать, в общем-то, простенькую (но поди-ка догадайся!), задачку: «Сколько же денег она дала?»

Тетя Настя разделалась с кондуктором и повернулась к ним:

— С институтом я все уладила. Замдекана говорит, что можно взять академический отпуск. Отдохнешь немного...

— Я даже не знаю, — ответил Славка, не решив свою «карманную задачку». — Я над этим не думал.

— Дают — бери! — подсказала тетя Зина. — У тебя тяжелый период был в жизни. Возьмешь академический отпуск, приедешь к нам на недельку, отдохнешь, а потом до сентября поработаешь и пойдешь учиться.

Это была заманчивая идея! Еще один отвлекающий момент.

— Я уезжаю второго января, можем вместе поехать, — нежно посмотрела на него тетя Зина, когда они выходили из автобуса, а Славка крикнул: «Ладно! Только мне сегодня надо домой. Я побежал — электричка идет! До свиданья! Я завтра позвоню!» и нырнул в вагон, где сразу же в тамбуре вытащил из кармана влажную от пота бумажку.

— Ух, ты! Двадцать пять рублей! Ну и тетя Зина!

Электричка радостно взвизгнула, рванулась вперед, а грустные женщины, славкины тетушки, остались на перроне.